Главная Контакты О проекте реклама Доска объявлений Бизнес-форум
http://zavolgie.ru/images/dns22.gif
/images/zav_foto10-2.jpg /images/mesto2.gif /images/proba2-5.gif /images/zav_foto12-2.jpg /images/zav_foto10-2.jpg
Бизнес-справочник
Разместить информацию
Справочные телефоны Администрация, коммунальные службы, муниципальные учреждения ...
Производство Производственные предприятия, организации, МП, ИП ...
Торговля Магазины, торговые центры, рынки...
Медицина Больницы, аптеки, стоматология, медцентры...
Услуги Юридические, охранные, ателье, мастерские...
Образование, культура Школы, вузы, детские сады, курсы, доп.образование...
Строительство Строительные фирмы, ремонт, дизайн, проектирование...
Недвижимость, финансы Банки, ипотека, агентства недвижимости, обмен, аренда...
Автосервис Автозапчасти, автосервисы, АЗС, автомойки, стоянки...
Спорт, туризм Спортшколы, фитнесклубы, турбазы, дома отдыха...
Досуг, отдых Кафе, рестораны, гостиницы, салоны красоты...
СМИ, связь, реклама Газеты, рекламные агентства, полиграфия, почта, Интернет...
На модерации Объявления на модерации или с неполными данными
Яндекс.Погода

Raskruty.ru

 
 
 

Минутин Сергей Анатольевич - Избранное, статьи

С ДНЁМ ЗАЩИТНИКА ОТЕЧЕСТВА (литературная подборка)

15(28) января 1918 г. Совнарком принял декрет о создании Рабоче-крестьянской Красной Армии (РККА), а 29 января (11 февраля) - декрет о создании Рабоче-крестьянского Красного Флота (РККФ) на добровольных началах, декреты были подписаны председателем Совнаркома Лениным.

И все же изначально 23 февраля праздновался как день рождения Красной Армии в честь победы под Нарвой и Псковом над немецкими войсками в феврале 1918 года.

23 февраля ежегодно отмечался в СССР как всенародный праздник - День Советской Армии и Военно-Морского Флота, в ознаменование всеобщей мобилизации революционных сил на защиту социалистического Отечества, а также мужественного сопротивления отрядов Красной Армии захватчикам.

После распада СССР 23 февраля было переименовано в День защитника Отечества.

Нельзя забывать о том, что это единственный день в календаре страны, позволяющий, - соответственно мужчинам - иметь сугубо свой, "мужской" праздник, а женщинам - лишний раз поблагодарить и поздравить сильную половину человечества.

Как этот день воспринимается мужчинами? По-разному. Вот некоторые выдержки из книг советских офицеров о Красной армии (Советской армии).

Примечательно, что бывшие советские офицеры начали писать о событиях, приведших страну к перестройке, об армии той поры. Примечательно также и то, что среди этих первых летописцев-офицеров есть и наши земляки. Два коротких фрагмента из больших книг по истории армии. Оба офицера служили в ЗабВО.

Забайкальский военный округ.
Золотое дно Советской Армии

 

Автор: Елькин Константин Львович. Выпускник Новосибирского высшего военно-политического общевойскового училища. Книга: «Записки советского офицера».

Глава Могоча ( г.Могоча, Читинская область, Забайкальский ВО).

- Даже великие армии разрушались.

"Бог создал Сочи, а черт - Могочи", "Могоча - золотое дно Советской Армии" - два эпитета, не совсем полно передающие характер насыщенной жизни в этом уникальном крае. Насыщенной водкой и ежедневной борьбой за существование. Рассказывали байки, что офицеры Могочинского гарнизона играют в "ку-ку", закрываясь в клубе части, а выходные дни проводят в вагоне-ресторане поезда "Владивосток-Москва" и "Москва-Владивосток", делая пересадку в Чите. Я в это не верил.

Майор-кадровик из отдела кадров округа, прочитав мою характеристику, предложил мне на выбор: должность командира мотострелковой роты или замполита десантно-штурмовой. Я выбрал десант.

Прибыв в часть и представившись командованию бригады, я оказался предоставленным сам себе. Свободных должностей не было, а от должности начальника клуба я отказался. Сразу возникла интрига, кого из политработников бригады назначат командовать полуразвалившимся сараем. Интрига длилась два месяца, за которые я успел съездить домой, жениться и привезти молодую жену в свою офицерскую халупу. Стены халупы изнутри я оклеил газетами, по случаю приобрел платяной шкаф и многое повидавший на своем веку диван.

Наконец определились с начальником клуба, и я занял освободившуюся должность.

Первое знакомство с ротой было удручающим. Солдаты курили в строю, а с офицерами разговаривали, держа руки в карманах. Кроме меня на роту назначили нового ротного и двух выпускников Рязанского десантного училища. Был еще лейтенант, командир первого взвода, но за предшествующий год он настолько устал от борьбы за дисциплину, что предпочел не вмешиваться в появляющийся конфликт.

В первый же день я дал по "фанере" не отдавшему мне честь дневальному. Солдатик оказался стукачом комбата. Реакция командира батальона была предательской и глупой по своей сути. Он вывел меня, как солдата-первогодку, перед строем батальона и, следуя какой-то своей внутренней логике, потребовал, чтобы я извинился перед солдатом. Я стоял перед строем и видел глаза солдат и офицеров. Мне все стало понятно.

- Я не буду извиняться перед солдатом, который не отдает воинской чести офицеру! - сказал я.

- Лейтенант! Вы отказываетесь выполнять мой приказ? - спросил меня комбат.

- Я считаю его неуместным, товарищ майор, - ответил я.

Вечером того же дня командир роты старший лейтенант Лыбин, отслуживший в бригаде четыре года, объяснил мне политический расклад:

- Наш комбат мечтает об академии, в которую без положительной характеристики начпо его не возьмут. Начпо хочет уйти в политуправление округа, и чрезвычайные происшествия в бригаде, вроде сломанных ребер и побегов, ему не нужны. Комбриг у нас качок и живет по спортивному расписанию. Начальник штаба отвечает за караулы и наряды и в остальных вопросах полагается на комбатов. Все остальные честно тянут лямку. Последние полгода рота была хозяйственной. В нее сливали негодяев со всей бригады. Поэтому думай, прежде чем что-то делать. Комбат на тебя уже косится. Душу перед ним не открывай, не тот человек.

Оказалось, что моя беда в том, что я не умею думать. Если я видел, что солдат не выполняет мой приказ, я применял все средства для того, чтобы заставить его это сделать. Я считал, что это и есть поддержание твердой воинской дисциплины. Если солдаты и сержанты не выкладывались в полную силу на занятиях по боевой подготовке - я проводил с ними занятия ночью и объяснял им все сложности выполнения заданий в командировках (впрочем, перед командировками бойцам не нужен был стимул, страх перед угрозой жизни был лучшим стимулом). Здесь все оказалось иначе. Здесь "воинская дисциплина" поддерживалась негласным договором между солдатами и офицерами: солдаты не являются источниками чрезвычайных происшествий и стараются не совершать грубых нарушений воинской дисциплины, а офицеры закрывают глаза на некоторые их вольности и не требуют отдания воинской чести, соблюдения уставных отношений между военнослужащими разных призывов, выполнения строевых приемов и прочего, что составляет по форме воинскую дисциплину.

Мои рефлексы, приобретенные в годы учебы в училище и отшлифованные за два предыдущих года службы, здесь оказались ложными и не востребованными.

На следующий день я пришел в роту за полчаса до подъема. Дежурный по роте спал, а дневальный сидел в Ленинской комнате и курил в окно.

- Солдат! Почему Вы не на тумбочке? - спросил я дневального.

- Сейчас докурю и встану, товарищ лейтенант, - ответил дневальный, не вставая со стула.

Я подошел к нему и выбил из-под него стул. Солдат упал на задницу, потом вскочил и бросился на меня. Я сделал шаг навстречу и правой рукой провел крюк в голову. Кулак попал в челюсть, солдат сразу обмяк и упал мне под ноги. Я снял с него брючный ремень, перевернул на живот, и пока он приходил в сознание, связал ему руки.

На шум в Ленинскую комнату пришел дежурный. Он был в тапочках и без кителя. Увидев меня и связанного дневального, он остановился, пытаясь уяснить ситуацию.

- Слушай сюда, сержант! Если через минуту на тумбочке не будет дневального, а ты не придешь ко мне одетый по форме одежды, я отрежу тебе яйца, - сказал я ему и для большей наглядности вытащил у дневального штык-нож из ножен.

Через минуту внутренний порядок в роте был восстановлен.

По меньшей мере солдаты стали меня бояться. Построения проходили значительно быстрее, курение в строю прекратилось, и рота становилась похожей на воинское подразделение. Комбат, видя как подтянулась в роте воинская дисциплина, молчал.

Через две недели роту отправили в командировку под Читу - заниматься строительством казармы для строительного батальона, который в это время занимался строительством неизвестно чего. Старшим команды назначили парторга батальона. Перед отъездом комбат приказал мне получить деньги на закупку хозинвентаря, наглядной агитации и канцтоваров и передать их в распоряжение старшего команды. Я получил 70 рублей и передал их парторгу.

После возвращения в часть начфин батальона потребовал от меня отчета о произведенных расходах. Я обратился за документами к парторгу. Парторг пообещал мне, что сам передаст их начфину. Через месяц начальник штаба ознакомил меня с приказом комбата об удержании у меня из денежного довольствия денег в связи с растратой.

На следующий день, после развода, я подошел к комбату:

- Товарищ майор! - обратился я. - Разрешите узнать, на каком основании Вы удерживаете у меня из денежного довольствия сумму, которую я, по Вашему приказанию, передал парторгу батальона?

- Старший лейтенант Елькин! Вы почему не с ротой на занятиях? Вы видели на моем кабинете табличку: "Прием по личным вопросам"? - ответил он.

- Это не личный вопрос, - сказал я, - я выполнял Ваш приказ.

- Старший лейтенант Лыбин! - позвал комбат командира роты. - Почему Ваш подчиненный обращается ко мне не по команде? Научите этого замполита субординации. Елькин! Вы знаете, что такое субординация? Капитан Тютюник! В каком состоянии партийно-политическая работа в первой роте?

- Старший лейтенант Елькин проводит партийно-политическую работу по утвержденным мною планам, - ответил замполит батальона. - Есть недостатки в оформлении Ленинской комнаты...

- Товарищ капитан! - обратился комбат к Тютюнику, - приказываю Вам до 13 часов сегодняшнего дня проверить в первой роте состояние конспектов по политзанятиям у всего личного состава роты, стенгазету, боевые листки и тетрадь бесед с военнослужащими роты.

- Есть! - ответил замполит батальона.

Свидетелями разговора были все офицеры батальона. Когда разошлись, никто не подошел ко мне и не попросил прояснить ситуацию. Мне вдруг стало наплевать на комбата и на его приказ. Я зашел в роту и сказал Лыбину:

- Андрей, я поеду с ротой готовить учебный центр к стрельбам.

- Извини, но не могу тебя взять, - ответил ротный, - ты сам слышал приказ комбата. Не переживай, замполит. Все рассосется.

- Не рассосется, - ответил я.

Через две недели рота совершила свой первый полевой выход со дня моего прибытия в часть. Предыдущие полгода рота занималась хозяйственными работами, и мы с офицерами роты составили интенсивное расписание занятий.

В первый же день комбат изменил наши планы. На разводе на занятия он дал команду:

- Командир бригады низко оценил строевую выучку батальона. Приказываю первые два часа занятий посвятить строевой подготовке. По окончании занятий я приму зачет. Та рота, которая не сдаст зачет, будет маршировать до обеда. Приказываю всем пропердеться, а то засиделись, засранцы.

Был конец февраля. Морозы стояли до -30. Личный состав был одет в ватное обмундирование и в валенки. Плаца в учебном центре не было, а была натоптанная снежная площадка. На этой площадке батальон и совершенствовал свою строевую выучку.

Через два часа, приняв у роты зачет по прохождению строем с песней, комбат дал команду на выдвижение на стрельбище. На сдачу зачета по стрельбе у роты ушло три часа. Конечно, большинство солдат и сержантов отстрелялись на "неудовлетворительно". Результат был предсказуемым: при мне рота выезжала на стрельбы только один раз (в Хыровской бригаде мы стреляли не менее одного раза в две недели). Офицеры стреляли последними. Я поразил все мишени, израсходовав семь или восемь патронов. Когда возвращался к вышке, комбат по громкой связи вызвал меня к себе:

- Лейтенант! - сказал он. - Расскажите условия выполнения упражнения.

Я рассказал все условия, в соответствии с руководством по проведению стрельб.

- Какое количество боеприпасов выделяется на выполнение упражнения? - спросил он.

- 35 патронов, - ответил я.

- А ты перед кем красуешься? Какого хрена занимаешься экономией? - спросил командир батальона.

- Экономное расходование боеприпасов - условие успеха в бою, - ответил я.

- Сдай автомат и иди проводи политзанятия, - приказал командир батальона.

- Товарищ майор! - сказал я, - рота первый раз за полгода вышла в учебный центр. Солдаты не знают, с какой стороны к автомату подойти. Разрешите перенести политзанятия на время возвращения роты в часть.

- Ты, лейтенант, совсем оборзел! - сказал командир батальона. - Ты чем должен заниматься? Покажи мне свои конспекты по политподготовке.

Я не писал конспекты на политзанятия. Еще когда я учился в училище, начальник кафедры истории КПСС, проверив мои знания, разрешил мне до конца учебы не писать конспекты. Это был, наверное, единственный случай на все Вооруженные Силы. И я сказал командиру батальона:

- Я не провожу занятия по конспектам.

Комбат вызвал ротного, замполита батальона и после долгого и нудного объяснения, что в армии все должно делаться единообразно, отправил меня в часть "вечным" дежурным по батальону.

Так, в "мышиной" возне, прошли следующие полгода. У меня появилось чувство отчуждения к службе и к батальону. На службу я стал ходить ровно к 9, а уходить сразу после 18 часов. Рота опять занималась хозяйственными работами, несла внутреннюю службу, и я исполнял то обязанности начальника патруля, то старшего машины, то дежурного по столовой.

Однажды, будучи дежурным по столовой, видя как начальник столовой - прапорщик Коля бессовестно выносит из столовой солдатскую сгущенку, только что полученную мною со склада, я не выдержал и положил его мордой в грязь и зачем-то порвал ему куртку. Коля пожаловался комбату, и стоимость куртки вычли из моей зарплаты. После этого случая все прапорщики бригады стали отдавать мне честь.

Солдаты и сержанты роты перестали меня боятся и стали уважать за прямоту и принципиальность отношений. Мои отношения с ними стали больше товарищескими, чем командирскими. Я не прощал им нарушений воинской дисциплины, но перестал заниматься тем, что называется воспитанием воинской доблести.

 В конце зимы Лыбина перевели в Ленинградский военный округ. Исполняющим обязанности командира роты назначили лейтенанта Панина. Лейтенант Панин был умным и подготовленным офицером. Он предпринимал робкие попытки вдохнуть жизнь в мое офицерское тело, но отсутствие смысла в службе и постоянные конфликты с комбатом перечеркивали его усилия.

Я не понимал комбата. Боевой подготовкой батальон почти не занимался, зато засветился на всех хозяйственных работах. Комбат говорил прямо, что его работу оценивают не по результатам стрельб, а по состоянию хозяйства батальона. Ему не нужны были высокие показатели в боевой выучке батальона, потому что в условиях мирного времени критерием оценки советского командира были другие показатели: чистота закрепленной территории, состояние казарменного фонда, наличие бирок на снаряжении, отсутствие грубых нарушений воинской дисциплины и умение понравиться начальству. Мне вся эта показушно-хозяйственная деятельность сильно надоела.

В начале июля в бригаду прибыла комиссия штаба ВДВ для приема бригады под командование Управления ВДВ ГШ (до этого бригада подчинялась округу). На проверке батальону с трудом натянули тройку: личный состав показал низкие боевые навыки и умения. На разборе председатель комиссии попросил офицеров высказаться о причинах низкой боевой готовности батальона. Я встал и сказал, что батальон вместо боевой подготовки весь год занимался хозяйственными работами.

На следующий день командир батальона вызвал меня к себе.

- Елькин! Я посажу тебя на гауптвахту! У меня друг в Чите - начальник гауптвахты. Он тебя в пыль сотрет. Ты там сгниешь, - сказал комбат.

- Пусть сначала гноилку отрастит, - ответил я ему и вышел из кабинета.

В течение недели члены комиссии проводили собеседование с офицерами бригады. Минуя командира батальона, я подал рапорт председателю комиссии на перевод меня в другую часть. Заместитель комбрига ходатайствовал за меня, но председатель комиссии ответил отказом:

- В соответствии с решением партии и правительства проводится сокращение Вооруженных Сил СССР, в том числе сокращаются воздушно-десантные войска. Ваша бригада подлежит частичному сокращению. Вы еще молоды и сможете найти себе место на гражданке. Я предлагаю Вам подать рапорт на увольнение в запас.

Для меня его слова были шокирующими.

- Я подумаю, - ответил я.

На следующий день я пришел к комбату:

- Товарищ подполковник! - сказал я ему, - Я выполняю свой офицерский долг и обязанности в соответствии с Уставом. Ко мне нет замечаний от командования бригады. Вы это знаете. Я служу не Вам, а государству. Вы своим отношением ко мне дискредитируете меня в глазах офицеров батальона, и я понимаю, что на моей карьере Вы поставили крест. Я не верю в Вас как в офицера и как в командира и служить с Вами не буду. Я подаю рапорт об увольнении в запас. Честь имею!

Вжавшись в стол, мой начальник молча подписал рапорт.

Через месяц в бригаду пришел приказ Министра обороны об увольнении шести младших офицеров бригады из Вооруженных Сил в связи с сокращением штатов. В этом приказе была и моя фамилия.

В день получения приказа я напился так, что не узнал собственную жену.

Перед отъездом из части меня пригласил к себе заместитель командира бригады. Боевой подполковник, дважды побывавший в Афгане, вручил мне новую офицерскую дубленку:

- Носи, - сказал он, - и не забывай воздушно-десантные войска. На гражданке не расслабляйся, оставайся офицером.

- Есть, оставаться офицером! - ответил я.

Господа офицеры
Уходящей страны,
Вы спасли свои нервы,
А страну не спасли.
БОЛЬНО

 

 

Автор: С Минутин, книга «Никто мне ничего не обещал. Дневниковые записи последнего офицера Советского Союза»

Глава Даурия (п. Даурия, Читинская обл., ЗабВО)

В России как в государстве нет ни будущего (детей), ни прошлого (стариков), а есть только длящееся настоящее, которое принципиально ограничено процессом потребления взрослого работоспособного населения в системе производства, войнах, да еще в условиях предельной неразвитости систем восстановления сил и здоровья населения.

В силу этих особенностей исторического развития власть и закон воспринимаются населением как некая абстракция, которой не интересуются, пока конкретная необходимость не потребует соприкосновения с ними. Поэтому российское законодательство, не содержащее механизмов прямого действия, к тому же хаотично сформировавшееся, делает его (закон) абсолютно неэффективным.

Для России свойственна большая внутренняя свобода личности. Личности, которая не признает без насилия над собой никакого закона вообще, с насилием, идущим от существующей власти, законы прямого действия терпит, но всегда в оппозиции и имеет шанс сама стать властью, и все, что идет извне страны родной, отторгается сразу. Основной задачей государства со времен объединения Руси была борьба с крамолой внутри самого правящего класса, самой власти. Борьба с антиворовской крамолой, по принципу, кто не ворует, тот не ест. Такова наша власть, культивирующая только одну профессию – профессию вора.

Ни одна власть в России никогда не задумывалась над тем, а как же живет народ в стране, которой она управляет. Поэтому любое правительство постоянно имеет под собой пороховой погреб.

При таком государственном устройстве возникает ситуация, когда власть и закон воспринимаются населением, как некая абстракция, которой и интересуются только «когда гром грянет». Но почему этому несчастному народу никто не может навязать свои законы извне, свои правила игры, свою веру? Потому что в России народ и армия – едины.

У народа не было и нет «друзей» в правительстве, нет технологии во власти, его (народ) защищающей, поэтому эта темная, страшная сила, кем-то разбуженная, борется за уничтожение самой власти, но никак не за ее передел. Такая борьба - это борьба до конца, либо до полного истощения, либо до могилы (как новый запой у бывшего алкоголика - либо до больницы, либо до смерти). Остановить такой процесс невозможно, нет ориентиров, нет целей. Но кризис внутри власти зреет по общемировым стандартам. У кого-то больше власти, меньше денег; у кого-то больше денег, меньше власти. Пока первые закупают вторых тайными поблажками, мы наблюдаем общественный застой. Власть над деньгами и деньги во власти взаимно друг к другу приспосабливаются и определяют расстановку классовых сил эпохи. Как только первые начинают воровать больше, чем готовы отдать вторые (это все тот же «откуп» - отныне и вовеки веков), зреет кризис власти, и те и другие сразу вспоминают о народе и начинают его «баламутить».

Россию спасает только армия, поэтому её начнут разрушать в первую очередь, но пока она ещё есть. Она ещё есть, своя, родная, куражная.

Командир одного из Забайкальских гарнизонов был недоволен. Вся его служба за последние 5 лет свелась к наведению порядка в столовых, банях, общежитиях. Он забыл, что такое грохот канонады, запах пороха и «соляры», лязг гусениц и торжество, охватывающее душу при виде слаженной работы военной машины. Офицеры, умеющие думать и вдохновенно работать, уходили из армии. Директивы приказывали всех недовольных, трезвых, умных сокращать. А с довольными невозможно было служить. Разносы не помогали. Довольные беспробудно пили.

Он, полковник, имеющий два ранения и три ордена, не мог понять смысла директив, «спускаемых» сверху, которые разрешали увольнять офицеров, изъявивших желание уволиться, но по которым невозможно было уволить офицера, «желающего» служить. Желающих уволиться было явно больше, особенно среди серьёзных и знающих офицеров. Дошло до того, что на командные должности стали назначать «ботаников» - бывших студентов, пожелавших остаться в армии.

А спившимися офицерами просто заполняли кадровые клеточки, чтобы хоть кто-то был.

Была пятница. Начало мыльно-пьяных выходных дней. В пятницу был мужской помыв. В субботу отмывались солдаты, в воскресенье - женщины. Полковник орал на начальника бани за то, что не обнаружил в бане тазов, за грязь, за чуть тёплую воду и просто потому, что это был еженедельный ритуал, который он был вынужден делать сам, так как его заместитель по тылу «купил» себе место поближе к столице, а начвеща ещё не прислали.

Вдоволь наоравшись и зная, что всё останется, как и было, он сел в машину и поехал париться в одну из так называемых «полковых» бань, с парилкой, бассейном, водкой и варёной бараниной. В этой бане собирались по пятницам командиры полков, иногда приглашали нужных людей. С некоторых пор самыми нужными стали коммерсанты из Китая и евреи из России.

Первые везли в Россию свой товар, вторые вывозили из России в основном сырьё. Были и свои завсегдатаи из числа нужных людей, в основном так называемые «положенцы» от различных национальных диаспор, директора магазинов, особенно китайских, крупные таможенные и пограничные чиновники и т. п.

Сначала полковник с трудом воспринимал эту новую жизнь и всю ту сволочь, которая её наполнила, но по мере роста своего собственного благосостояния смирился. С удовольствием менял телевизоры и видеоаппаратуру, кондиционеры и машины, да и все прочие товары народного потребления, хлынувшие в его гарнизон с китайской стороны. Многое привозилось и из Москвы. Была определённая категория офицеров, которую он не хотел увольнять, несмотря на написанные ими рапорта, понимая, что без них вообще хана.

Это были профессионалы, больше походившие на готовых на всё «джентльменов удачи» и ничего кроме денег не признающие. Они так и говорили: «Мабута будет платить, Мабуте будем служить», но в этом был скорее протест, чем правда. В качестве компенсации он отправлял их в «командировки» раз в месяц с китайским товаром в Москву, и за российским товаром, который затем их жёны продавали китайцам.

Одним из таких завсегдатаев был китаец Дэн, преуспевающий коммерсант, женатый на бурятке, и потому российский подданный. Полковник знал, что Дэн - резидент китайской разведки, и потому особенно оберегал его.

Вреда особого от китайцев не было, было просто массовое гражданское вторжение на те территории, которые ему, полковнику, приказано было защищать. Но он понимал, что если выгнать китайцев, то жрать на этой территории будет нечего уже с утра.

Резидент китайской разведки, напарившись с русскими офицерами в бане, пил водку, закусывал бараниной и предлагал полковнику привести в эту баню самых красивых китайских женщин. Не этих, из северного Китая, которые работают у него в гарнизоне, а других, большеглазых, тёмноволосых, южных китаянок, похожих на наших крымчанок. Полковник был не прочь, тем более, что ранения его были чуть выше и чуть ниже самого главного мужского «достоинства», но побаивался открыть ещё один шлюз для китайского нашествия. Когда Дэн упал головой в баранину и засопел, полковник приказал водителю отвезти его домой, а сам пошёл продолжать париться. Это загадочное русское здоровье всегда оставалось для Дэна тайной, и он предпочитал головой в баранину и домой.

Дома Дэн заварил себе зелёный чай и стал записывать в свой дневник события, произошедшие за неделю и оставшиеся в памяти.

С тех пор, как русские начали перестраиваться, работать ему стало намного легче. Он просто стал связующим коммерческим звеном между теми, кто его ловил раньше, и своими хозяевами. Секретов, в прежнем понимании, не стало. На всей китайско-русской границе укрепления были разрушены. Вдоль автомобильных дорог до самого г. Иркутска у китайцев была хорошо отлаженная сеть столовых, автостоянок, гостиниц и совместных предприятий. В принципе, русские знали о китайцах по обе стороны границы всё, включая и их воинские звания, но ничего не делали.

Дэн знал, почему это именно так. У русских не было сил что – то делать самим. Его западные коллеги уже давно и серьёзно «лечили» Россию и, судя по всему, она должна была издохнуть. Но похороны всё время откладывались. Дэн был не в обиде за это ни на западных коллег, ни на своих восточных хозяев. Он, наследник тысячелетней истории, хорошо знал книгу перемен и не очень верил в то, что с Россией можно что-то сделать, как и с его родным Китаем. Причина была в том, что ни Китай, ни Россия сами никуда не лезли, их втягивали в разные авантюры, но в итоге всегда побеждает вечное, а вечное – это дух. А дух то сжимается, то расширяется. Просто Россию сжимали чаще.

Дэн записывал событие, происшедшее в одном из танковых полков русских. Суть сводилась к тому, что во время учений вместо того, чтобы следовать колонной по указанному маршруту, один из танковых экипажей, а в частности, танк командира батальона, выехал на трассу и остановил экзотический в этих местах иностранный джип. Комбат поспорил с водителем джипа на ящик китайского коньяка, что на танке он быстрее доедет от этого места до г. Забайкальска. Они стартовали: джип по дороге, танк по сопкам. Перед г. Забайкальском танкисты ещё минут тридцать ждали этот джип, перекрыв движение на трассе, чтобы спорщик не проскочил.

Правда, «затарившись» коньяком, на исходный рубеж они не опоздали. Но даже в русской армии после такого нарушения дисциплины нужно было делать оргвыводы. Об этих выводах Дэн и делал свои записи.

Он представлял себе, что бы ждало китайский экипаж за такую вольность. С русского же комбата удержали деньги «за соляру» и в очередной раз пообещали лишить 13 зарплаты. Но как это было сделано? Как рассказывал Дэну один из его соглядатаев, работающих в этом полку по найму, командир полка устроил на плацу «разнос» всем комбатам.

Командира все слушали внимательно, но тут на плац прибежала местная дворняжка, и высоко задрав лапу, описала трибуну, с которой комполка произносил назидательную речь. Командир несколько секунд молчал, а потом сказал дословно следующее: «Даже кабель понимает, насколько я мягок с вами». После этих его слов еле сдерживаемый хохот вырвался наружу.

Дэн знал и командира, и комбата, неоднократного призёра международных соревнований Вооружённых сил, которому не давали первого места только потому, что он был не «династический» военный. Дэн знал, что если бы в русской армии были только рафинированные генералы-бизнесмены, проблем бы не было, и Даурия была бы уже китайской территорией, но откуда берутся эти, другие, мужики.

Пока есть хоть один такой экипаж на границе, лучше в Россию не лезть. Он ведь будет воевать не по приказу, а по куражу. Сколько крови попортил этот русский кураж своим генералам с разными фамилиями, но с одной и той же внешностью, сколько сделок с совестью сорвал.

Дэн презирал русский генералитет и называл его свинарником, но вот таких кастовых военных уважал и боялся. Он прекрасно понимал, насколько они опасны в мирное время, а особенно в военное.

Закончив писать, Ден вышел из квартиры пятиэтажной «хрущёвки», любезно предоставленной ему командиром гарнизона за оказанную им «помощь» в ремонте госпиталя и пошёл на железнодорожный вокзал. Вокзал также был отремонтирован китайскими рабочими на свой лад, поэтому Дэн и в России чувствовал себя, как в Китае. Он просто сел на поезд, курсирующий как электричка между Россией и Китаем «Даурия - Манчжурия», и отправился домой в Манчжурию. В поезде хмель окончательно прошёл, баранина делала своё дело, по мере отрезвления исчезали и бесконечные груды мусора вдоль железной дороги на русской стороне, их сменили чистые девственные сопки, и уже показался вдали уютный и красивый городок Манчжурия.

Дэн ехал в Китай на выходные дни к своему шефу. А Россия впала в «торч»!

Ваше имя:

Комментарий:

два + два =


Главная Контакты О проекте реклама Доска объявлений Бизнес-форум

©2010, г.Заволжье, Нижегородская область

Веб-агентство zavolgie.ru г.Заволжье